ФОРУМ ПРО АМНИСТИЮ, ТЮРЬМЫ, ЗОНЫ и ЗАКОНЫ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ФОРУМ ПРО АМНИСТИЮ, ТЮРЬМЫ, ЗОНЫ и ЗАКОНЫ » Тюрьмы Германии » СМИ о тюрмах Германии


СМИ о тюрмах Германии

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

СМИ о тюремной системе Германии

0

2

Ни оружия, ни наручников: как устроена образцовая немецкая тюрьма

У ее сотрудников нет не только оружия, но и никаких «спецсредств» — ни дубинок, ни наручников...
Замечательные заметки о тюрьме Тегель в столице Германии оставил в ФБ правозащитник Сергей Шаров-Делоне.

«Постараюсь рассказать о тюрьме в Берлине. В других немецких тюрьмах не бывал – только в Тегеле, но почему-то уверен, что они не сильно от нее отличаются.

«Здесь и звуки, и краски не те…»

Не могу вспомнить, было ли мне неполные 17 или неполные 18 лет, когда я в первый раз, начинающий студент-архитектор, попал в Горицкий монастырь неподалеку от Кирилло-Белозерского. Попал, совершенно неготовый к тому, что увидел: в монастырских строениях, в том числе и в соборе, размещалось то, что стыдливо именовалось «интернатом для инвалидов войны» – на самом деле, склад для умирания безруких-безногих «самоваров». Я до сих пор с трудом заставляю себя вспомнить, увиденное – так страшно это было. Страшно смотреть, слышать и еще страшнее обонять смесь запахов гноя, кала, мочи, пота, крови и нечеловеческих страдания и отчаяния. Когда я вернулся в Горицы почти 30 лет спустя, в храме, в котором давно уже не было «интерната», в котором были снесены все нагороженные перекрытия и по которому гуляло гулкое эхо (в нем все еще слышались стоны), в храме по-прежнему нечем было дышать – всё тот же прерывающий вдох запах страданий. Потом я однажды почувствовал его снова, оказавшись на «Белозерском Пятаке» - колонии для смертников, занявшей постройки Кирилло-Новоезерского монастыря (сейчас там по-прежнему колония для пожизненных). Потом все тот же запах страдания преследовал меня в Бутырке и в любой колонии, в которой мне доводилось бывать. Неистребимый запах.

Я вновь задохнулся им в Берлине, когда мы вошли в здание бывшей тюрьмы Штази, которая вот уже больше четверти века не тюрьма вовсе, а музей. И ничем из того, что нам рассказывали ее бывшие заключенные, уже удивить было нельзя – запах говорил самое главное – всё остальное – «технические детали». Страшные, но не удивлявшие – запах…

На следующий день вместе с бывшими ГДР-овскими политзеками были в действующей тюрьме Тегель на территории бывшего Западного Берлина. Наши друзья-политзеки времен ГДР тоже, как я понял, впервые со времени своих отсидок в прошлую эпоху, входили в тюрьму. Подобравшись и ощетинившись – «руки-то помнят». Тегель – старая тюрьма, с 1899 года. С улицы постройки красного кирпича вполне тюремно-замковой архитектуры, разве что пообихоженнее, чем, скажем, Бутырка – ну так Германия же, орднунг! Ворота открылись и закрылись за спиной – отсечка. Паспорта сдаем, бейджики получаем и проходим во двор. На краю сознания - что-то не так… зуммера, что ли нет? Или не расслышал?.. Во дворе нас встречает помощник начальника тюрьмы по связям с прессой Рафаэл («русский» - как потом узнали, полу-татарин – полу-грузин, с русским языком, достойным русской интеллигенции). А потом и сам начальник тюрьмы господин Мартин Раймер – его можно принять за кого угодно, но не за тюремного начальника. Нам тут же рассказывают, что тюрьма серьезная: сидят тут от 3-х лет до пожизненного. Да и мотки колючки-«егозы» (правда, на диво аккуратные – Германия!) не оставляют сомнений.

Идем по двору в главный корпус. Что-то не то, но что именно, еще непонятно. Входим – и попадаем в «продол». Как в кино: сходящиеся под прямым углом к центральному узлу четыре яруса чугунных галерей с пролетом посредине (на уровне 2-ого яруса затянутых металлической сеткой) и камеры по обоим сторонам. В продоле какие-то заключенные, зататуированные так, что уже и черт лица не разобрать – и это дневальные. Стоим, в пол-уха слушая наших хозяев и крутим головами – не так! Не так! Всё не так!.. Через пару минут оглохлость проходит – и понимаешь, что не так: всё не так!

И первое-напервое - здесь просто спокойно. Все двигаются спокойно – кто бывал в наших тюрьмах, знает: там все двигаются обреченно-напряженно, готовые ко всему и заранее смирившиеся с невозможностью противостояния. Все, и заключенные, и тюремщики, различаясь только формой. Здесь все двигаются, будто им раз и навсегда скомандовали «Вольно!», скомандовали так давно, что все уже привыкли – и ходят спокойно и вольно. Здесь разговаривают совершенно спокойными интонациями. Здесь много цвета – все заключенные в цивильном, своем (комбинезоны только «на промке», на работе) – сколько сидевших говорили, что по выходе просто купались в красках одежд людей вокруг после черно-сине-серой зоны!

И нет запаха тюрьмы и страдания. Нет совсем. Сотрудники без оружия. Дальше мне никто не поверит, но и без дубинок, наручников и тому подобного. Только неизбывные связки здоровенных, почти средневековых ключей на поясе у каждого (включая и начальника тюрьмы г-на Раймера).

Сидельцы проходят мимо нас, оглядывая с некоторым спокойным интересом – не более того. Здороваются с начальством на ходу, ровно так же, как это делаем мы на воле, не напрягаясь и не вытягиваясь во фрунт – им отвечают так же.

Начинает доходить, что двери камер часто открыты, а на других, наоборот, висят аккуратные навесные замки – «Да-да, у каждого заключенного есть свой замок и ключ: он может запереть свою камеру выходя – ну, так же людям спокойнее – это же их личная жизнь и личное пространство - говорят нам наши хозяева, - А вот табличка «Не беспокоить!» - можно повесить, если не хочешь ни с кем общаться. Камеры запирают только на ночь и минут на 10-15 на общую проверку. Всё остальное время заключенные могут ходить по «локалке» свободно».

«Можно ли заглянуть в камеру? Можно, если хозяин не против». Не против первый же – 10 квадратных метров («В новых тюрьмах побольше, но тут уж ничего не поделать – старое здание»), отдельный туалет с умывальником, кровать (не шконка, а кровать!) с хорошим матрасом, стол, стул (не табуретка!), книги, телевизор, полочки, картинки по стенам, нормальное окно… В двери никакой «кормушки». Глазок есть – но заваренный («ЕСПЧ принял решение. Что глазки нарушают право на приватность – заварили»). Да, само собой, камера на одного. Все такие. Никаких «хат» на 10-20 человек. И вообще по тюрьме небольшой «недолимит». Душевые в продоле. Открыты. «Да хоть три раза на дню мойся – нет ограничений – зачем?» Телефон также в каждом продоле. «Куда можно звонить? Да хоть во Владивосток, хоть в Буэнос-Айрес – только платить придется, а так – да куда угодно и сколько угодно. Да, можем заблокировать номер, ну, например, если бывшая жена попросит, чтобы не доставал. Но только по просьбе». Следующий корпус – новый. Тут сидят те, у кого 8-10-12 лет, вплоть до пожизненных. Кстати, почти в центре Берлина, а не в Харпе за Полярным кругом! Но всё то же самое – только камеры, действительно, немного побольше – новый корпус. И ровно такое же спокойствие. «Нет, условия одинаковые, вне зависимости от срока. От поведения немного зависит – можно получить и несколько суток закрытого содержания в запертой камере». Не в ШИЗО, БУРе или «крытке», а в своей камере. Прогулки при этом, само собой (тут как-то сразу понимаешь, что «само собой») никто не отменяет.

«У нас тут половина осужденных – интернационал: кого только нет! Вообще, надо признать, что уровень контингента сильно падает: языку и читать-писать учим в школе. Раньше по рабочим профессиям разряды всем давали, а теперь чаще всего удается лишь некоторым операциям обучить успеваем» - это мы идем в мастерскую профобучения. «А какое свидетельство вы им выдаете? Ваше?» - «Аттестат об освоении профессиональных навыков. Такой же, как на воле» - «А можно потом узнать, где он получен?» - «А как? Он такой же – не узнать» - «И ниоткуда?» - «Нет, конечно!». Вот это «конечно»!

В мастерской два мастера учат человек десять строительным работам. Обучающиеся, в основном, арабского и иранского облика. Кладка – не на цементе, а на глине: разбирать потом легче. Следят за работой и спокойно поправляют, если что не так. «Стараемся, чтобы в каждое последующее задание входили элементы предыдущего – для закрепления навыков» - поясняет мастер, указывая на опалубку для перемычки окна в стене. Все заняты делом, но без нервов и суеты. Речь не о «плане», а об обучении. «Хоть 7-8 операций освоят – всё потом будет, чем зарабатывать на жизнь». Потом, когда выйдут в нормальную жизнь. С обычными, как на воле, аттестатами.

Снова выходим и направляемся к выходу с промки. «Работать положено всем. Это принцип» - «А если не хочет наотрез?» - «Ну, никак же не заставишь! Правда и денег не будет» - «А сколько?» - «200 евро в месяц. При этом никаких ни налогов, ни страховок. Кроме небольшого взноса в страховку от безработицы – на первое время по выходе, пока на работу устроятся».

Заключенные – так и тянет сказать «жители» - выходят с промки. Не строем, а вольно идут, расходясь по корпусам, о чем-то разговаривая и смеясь. На поворотах и у дверей корпусов стоят сотрудники тюрьмы. «Напряженный момент – всякое может, конечно, случиться: могут между собой повздорить, например» - «И что тогда?» - «Разговариваем, разводим». Напряженность момента, правда, неощутима: сотрудники стоят вольно, в двух шагах от нас сотрудница одна – как-то опасность не висит. А народ, действительно разный – кого только нет: и негры, и арабы, и вьетнамцы, и немцы. Спустя минуту соображаешь, что вот эта ненапряженная, без всякого оружия сотрудница стоит одна на повороте к корпусу для сидящих за тяжкие преступления – и эти преступники спокойно идут мимо нее, здороваясь через одного.

«А если что случится? У вас же оружия нет!» - «Тогда вызываем полицию» - «Какую?» - «Обычную, городскую. А что?» - и не знаешь, что ответить и как объяснить хоть что-то про ФСИНовский спецназ, крушащий наших зека даже не за провинности, а просто для тренировки.

В это время мы стоим в виду самого нового корпуса, построенного всего лет 5 назад, и напоминающего вполне себе дорогую гостиницу. «Это новый корпус – для отбывающих превентивное наказание». Что это такое – в следующем тексте. А здесь только о том, что в окнах его нет даже решеток… Потом в отреставрированную церковь (о ней тоже потом) – и мы сидим в небольшом конференц-зале за столом, пьем кофе, слушаем наших хозяев и засыпаем их вопросами.

О медицине (тоже потом) – сейчас лишь две детали: на 600 заключенных 42 человека медперсонала. А есть еще и общая для всей земли Берлин тюремная больница. А потом нечто: «Мы в этом году перебрали бюджет на лечение – говорит Мартин Раймер – два тяжелых случая: один получил сильные ожоги при пожаре в камере – пришлось в городской больнице его долго лечить в специальном боксе, а это дорого, а второму пришлось ставить искусственное сердце – тоже, понятное дело, дорого» - «Так вас же посадят за перерасход бюджетных средств!» - хором выдыхаем мы. «Нет, что вы! Вот если бы мы вдруг не оказали лечения, тогда… Но это невозможно. А перерасход – не самое важное».

Немая сцена.

Приходим в себя лишь для того, чтобы нас доканали.

«А вот что тут у вас в брошюре (это из нее ПЛАН ТЮРЬМЫ И ее АЭРОФОТО, которые я вынес в качестве картинки!) написано про 124 –х «опекунов заключенных – это кто?» - «Просто люди. Добровольцы. Разные – от пенсионеров до студентов. Помогают тем, у кого на воле никого нет. Приходят позаниматься, поговорить…» - «Еще раз, пожалуйста! Куда приходят?» - «К нам, в тюрьму» - «Внутрь?» - «Ну, конечно! Некоторые уже по 30 лет приходят всё к новым подопечным, некоторые новые, первый раз пробуют» - «И вы их просто так пускаете?» - «Да, конечно! Всякого, кто хочет помочь. Тем, что давно ходят, мы и ключи выдаем»….

Ключи у добровольцев с воли. И никакого запаха боли и отчаяния. Именно потому.

На первое место немецкая тюрьма ставит человеческое достоинство

Теперь я постараюсь поменьше отвлекаться на непосредственные впечатления и рассказать о тюрьме Тегель и вообще о тюрьмах федеральной земли Берлин. Благо что исключительно информативный бюллетень объемом с приличный журнал был нам подарен, и сейчас у меня перед глазами.

Германия, если кто об этом успел забыть со времен ее объединения, по-прежнему официально называется Федеративная республика Германия (Bundesrepublik Deutschland) или ФРГ. И это не простая формальность вроде Российской Федерации, которая федеративна только по названию. Германия — федерация вполне себе реальная. Настолько реальная, что у нее даже в такой «силовой» составляющей, как пенитенциарная система, нет никаких федеральных органов типа нашей ФСИН — Федеральной службы исполнения наказаний — все полномочия в этой области переданы земельным властям. Да, Германия — не Соединенные Штаты Америки, и законы в ней, в основном, единые для всей страны. Но, во-первых, в основном, а не полностью, а во-вторых, их исполнение практически полностью контролируется на земельном уровне. Да, есть Федеральный Конституционный суд и Федеральный Верховный суд, но в реальности подавляющее число дел доходит максимум до соответствующих судов федеральных земель.

Собственно, современная тюремная система Германии приобрела настоящий вид далеко не сразу. На рождество 1967 г. письмо заключенных в адвокатуру привело к глубокому пересмотру основ прежде тоже исключительно карательной системы. Федеральный Конституционный Суд, глубоко вникнув в проблему и констатировав систематическое нарушение прав человека в немецких тюрьмах, инициировал полный пересмотр всей системы наказаний, в результате чего семь лет спустя появился Федеральный Тюремный Акт. Но Германия, как я уже сказал, - федеральное государство, и земли оказались отнюдь не в восторге от принятых нововведений, поскольку все огромные затраты на реформу пенитенциарной системы и собственно самих тюрем падали на них. Еще три года ушло на достижения компромисса, пока 1 января 1977 г. Акт, наконец, не вступил в действие.

Его основной принцип: тюрьма ставит человеческое достоинство на первое место, а ее основная задача – ресоциализация заключенных, подготовка их к возвращению в нормальную жизнь.

Для обеспечения прав и человеческого достоинства, в частности, в земле Берлин в 2011 г. был принят специальный акт по защите персональных данных заключенных. Я видел его в действии: ни на одной двери камер нет ни фамилии заключенного, ни его статьи или срока – только указание, что камера занята и что ее обитатель работает. Точка. И начальник тюрьмы Тегель сказал нам (приходится верить, как бы это ни было невероятным для нас), что он не знает, кто сидит в конкретной камере и за что, и не может получить этих данных вне специальной и непростой процедуры. Кстати уж, коли о дверях: на одной из них заметил табличку, отличающуюся от других (я немецкий – увы! – совсем не знаю, а потому сам прочитать не могу), спросил, что написано? «Ремонт». Понятно. Ничего, оказывается, не понятно! Это из камеры освободился сиделец – и в обязательном порядке делается ремонт, прежде чем в нее заедет новый заключенный! Ремонт, Карл!

Прежде чем двигаться дальше, приведу некоторые цифры – без них весь разговор повиснет в воздухе. Вообще в Германии заключенных немного - на 2013 г. их было 79 человек на 100 000 жителей (во Франции – 98, в Великобритании – 148, в России – 475, а в Штатах – 716) и число их постоянно снижается: в Берлине за 2006 по 2014 гг. с 5280 до 3983 человек, т.е. на четверть за 8 лет. Сидят в берлинских тюрьмах не только граждане Германии – в Тегеле, например, 33% - иностранцы. Но вынужден огорчить наших патриотов: если кто полагает, что хоть тут-то «мы всех порвали», то жестоко ошибается – из этой трети иностранцев 20% - турки, 15% - поляки, 6% - ливанцы, по 5% - сербы и румыны, а мы теряемся где-то среди 49% «прочих». Женщин сидит очень мало – всего 4,9% от общего числа заключенных. В предварительном заключении (по-нашему, в СИЗО) сидельцев немного – на весь Берлин 642 мужчины и только 25 женщин – как-то без этого обходятся (все цифры на 31.04.2014).

Тюремная система в земле Берлин состоит из нескольких учреждений: тюрьма Тегель, как принято говорить в Германии «закрытого типа» или «высокой безопасности», по-нашему, просто тюрьма; такие же по статусу тюрьмы Моабит и Хейдеринг, тюрьма Плётцензее, в которой есть и «закрытое», «высокой безопасности» отделение, и отделение «открытое», «низкого уровня безопасности», а также тюремная больница, общая для всех тюрем Берлина; Берлинский центр ювенильного заключения (тюрьма для несовершеннолетних); женская тюрьма; «открытая» тюрьма (по-нашему — колония-поселение, только гораздо более мягкая, чем у нас) и центр ювенильной опеки (нечто вроде закрытого интерната для несовершеннолетних правонарушителей). Каждая из тюрем имеет свои особенности. Так, например, в Тегеле, одной из самых больших тюрем в Берлине — есть отделение так называемого «превентивного заключения», и, если не ошибаюсь, только в ней содержатся лица с пожизненным сроком. Моабит — это и СИЗО, и тюрьма для экстрадируемых, и т. д. Что непривычно, это то, что большинство тюрем — еще и «долговые тюрьмы» (у нас такого больше — а может быть, пока — не водится), в которых сидят как те, что не смогли оплатить долги, например, по ЖКХ, так и наложенные на них штрафы.

А теперь о Тегеле. Первое, что поражает — это количество, а главное — состав персонала. На 935 «посадочных мест» (как я понял, это число совсем недавно уменьшилось в связи со сносом одного из больших старых корпусов, гору еще невывезенных кирпичей от которого мы застали) штатная численность сотрудников составляет 681 человек, в том числе 6 педагогов и 42 медика, не считая 5 штатных священников (3 католических и 2 лютеранских), 124 опекунов заключенных и 83 руководителей кружков, которые приходят в тюрьму в соответствии с расписанием занятий. В общем, сотрудников столько же, сколько заключенных. При этом надзирателей чуть больше половины — 376 чел. плюс 51 практикант. А из них — убедился воочию: 94 + 11 практиканток - женщины. И в целом, в штате женщин - треть сотрудников. Никто не носит оружия. Никакого. И «спецсредств» тоже — ни дубинок, ни наручников нет ни у кого. На вопрос «А как?» ответ один у всех: «Мы должны разговаривать». И это принципиально – разговаривают с людьми.

Я уже сказал, что Тегель – тюрьма закрытого типа или «высокой безопасности» по-немецки. И это видно сразу: по-немецки аккуратные плотные спирали колючки-«егозы» вдоль всего периметра высокой стены плюс камеры наблюдения и привычные по нашим тюрьмам «шлюзы» на въездах не оставляют никаких сомнений. Но за одним только «но» - это только на внешнем периметре. А внутри ее никаких колючек нет. Ограждения «локалок» есть – такие же, как у нас в жилых дворах (в принципе, перелезть-перескочить нет проблем, правда, не понятно зачем, если входы в них открыты. «Максимальная безопасность и жесткость снаружи и максимально возможная открытость и свобода внутри – это принцип» - в один голос говорили нам наши провожатые. И приходится верить одновременно их словам и своим собственным глазам. «Максимально возможная» - подчеркивают нам.

И это так: с работы из мастерских сидельцы идут на наших глазах (и рядом с нами) не строем, а обычными группками и поодиночке, беседуя о чем-то – а невооруженные и спокойные сотрудники в этот момент («Это напряженный момент» - говорят нам и приходится поверить, хотя напряжения незаметно) стоят на поворотах и у дверей корпусов. Опять же без оружия и спецсредств. И не только мужчины. Но при этом четверть часа спустя мы же видим, как заключенный садится у дверей корпуса в машину, чтобы его довезли метров 100 до корпуса свиданий – просто так болтаться по территории запрещено. У заключенного в сумке плюшевые детские игрушки: «Значит, жена с ребенком пришла на свидание – не сидеть же ребенку просто так» - поясняют нам. Краткие свидания - по часу раз в неделю. Не раз в два месяца, как у нас. И не через стекло (более унижающего человека общения никогда не видел!), а в отдельной комнате. Потому что потеря социальных связей – самый нежелательный для немецкой тюремной системы результат: она нацелена на ресоциализацию, на то, чтобы человек, выйдя из нее, обратно не вернулся.

И для этого делается многое и не задешево: это только говорить о ресоциализации просто, а сделать… Все заключенные должны работать. Правда. Как и у нас, принудительно не заставят (правда, и послаблений не жди в таком случае). Работа – с 6:55 утра и до 14:50 (в Германии, как и вообще в Европе, все какие-то «жаворонки»; что делать «совам» - ума не приложу!), с получасовым перерывом на ланч между 11:30 и 12:45 (в зависимости от работы). И с перекурами. В 15600 обед, после до 21:40 – свободное время. Зарабатывают не очень много – примерно 200 евро в месяц, но и выплат с них никаких (даже нет выплат по мед.страховке – все за счет бюджета), кроме небольших выплат по страховке от безработицы: «Чтобы когда освободится и пока устроится на работу, было бы на что жить» - поясняют нам.

Работа достаточно квалифицированная, увы, но не все к ней готовы. А потому в Тегеле большие учебные мастерские. Большие – это на 66 мест по полному циклу (т.е. на разряд) и еще 61 место на неполный цикл (как тут называется – «модулярная квалификация») – это там, где учат какому-то набору умений. Итого – сами посчитайте – 127 мест проф.образования – для каждого седьмого! «Надо признать, качество контингента падает, - говорит начальник тюрьмы, - раньше мы всем разряд давали, а теперь удается так обучить не всех; некоторых только каким-то операциям – тоже лучше, чем ничего, но…». Всем обученным выдаются сертификаты, ничем – подчеркиваю - НИЧЕМ! – не отличающиеся от аналогичных сертификатов и свидетельств, полученных на воле. Переспрашиваем и получаем утвердительный ответ: «Да, именно так – их никак нельзя отличить. Человек же освободился – важно не где он получил умения, а что умеет».

А кроме того есть школа на 100 мест, гимназия (!) и даже студенты-заочники (и таких аж на 10 человек) – занятия в школе, гимназии или институте приравнены к работе и идут в рабочее же время, разве что школьники начинают занятия позже – в 8:05. Я еще раз подчеркну: Тегель – строгая тюрьма. И в ней мобильники и компьютеры запрещены. Абсолютно, но все же с одним исключением. Догадываетесь, с каким? Именно: в классах компьютеры есть (правда, без выхода в интернет). И тоже все-таки не абсолютно: для учащихся заочно в институтах есть интернет выход на сайт учебного заведения. Потому что учёба – святое. Опять-таки потому, что тюрьма хочет, чтобы они устроились в жизни, а не вернулись обратно.

Свободное время – отдельный разговор. Не знаю, честно, сколько в Тегеле кружков, но по справке одних только руководителей кружков – 83 человека. По одному на 10 заключенных! И да, есть свой театр, и в него можно прийти с воли на спектакль, купив, как и обычно, билет, разве что телефон оставив на КПП.

Над всей тюрьмой возвышается храм. Огромный, рассчитанный на былые полторы тысячи сплошь верующих заключенных – построен он был в 1899 г. «Теперь великоват» - говорит начальник тюрьмы. Может, и велик, но очень красив и прекрасно отреставрирован. В нем проходят теперь и евангелические (лютеранские) и католические службы. А в приделе – и православные, баптистские, адвентистские – словом, любых христианских конфессий. Кроме штатных католических и лютеранских священников, остальные – приходящие. В день, когда мы были в Тегеле, всюду висели объявления по-русски, что вечером будет о. Николай. У иудеев и мусульман – отдельные помещения, и раввины и муллы тоже приходят.

Условия одинаковые для всех, вне зависимости от тяжести преступления, статьи и срока

Какова тюрьма, едва ли не лучше всего видно в продоле — тюремном коридоре. В старом центральном корпусе Тегеля находишься как внутри декорации к американскому фильму про тюрьму. Неудивительно — Тегель построен по американскому образцу: три протяженных блока, сходящиеся к центру. В каждом из них пролет на все четыре этажа, по краям галереи с выходящими в них дверями камер. На уровне второго яруса пролет затянут прочной стальной сеткой — совершить самоубийство, бросившись в пролет не удастся. Двери камер железные, но никаких «кормушек». А глазки, как я говорил уже в предыдущих постах, заварены по требованию ЕСПЧ — нарушение приватности. В каждой двери — замочная скважина для огромных ключей (сколько ни видел тюрем, во всех них ключи прямо-таки средневековые, всегда на больших кольцах, и здесь ровно такие же). Но помимо этой скважины — аккуратные навесные замочки. Ключи от которых — у заключенных. И каждый из них, уходя на работу, может закрыть за собой свою дверь — снова privacy. Да, те самые средневековые ключи — у сотрудников. Да, у них есть и второй набор ключей от навесных замочков. Но это только для проведения досмотров (даже обысками, а тем более «шмонами» их как-то не поворачивается язык назвать). Почему? А потому что достаточно заглянуть в камеру — а сделать нам, посетителям, это можно только и исключительно с согласия «владельца» камеры (еще раз privacy) — как сразу же становится понятным, что никакие привычные в наших СИЗО и ИК варварские шмоны с переворачиванием всего вверх дном, здесь очевидно не случаются.

Камеры в этом старом корпусе 1889 г. постройки небольшие — по 10 кв.м. - больше не выкроишь из старой планировки. Но эти 10 кв.м — на одного. Камеры только одиночные. С нормальным санузлом и умывальником в каждой (пару лет назад даже в общих камерах не тюрьмы, а спецприемника для административно-задержанных на Симферопольском бульваре в Москве такой «роскоши», как непросматриваемый всеми туалет не водилось в помине - с тех пор не сидел, не знаю, может, и завелось, наконец). С нормальной кроватью (достаточно широкой и с хорошим матрацем), столом, стулом, вешалкой, полками с книгами и журналами. И с общим ощущением обжитости (во всяком случае те, в которые с разрешения сидельцев заглянули) — не бывает такого, если при шмонах всё переворачивают вверх дном!

Вообще-то одиночные камеры могут служить и дополнительным наказанием. Но это «вообще-то» к Тегелю, определенно, не относится. Хотя бы потому, что примерно половину дня их двери открыты (а если закрыты, то по желанию сидельца; на этот случай есть привычные в гостиницах таблички «Просьба не беспокоить»). И заключенные все послерабочее время, т.е. с 15:30 и до 21:40 могут свободно ходить по продолу, выходить на улицу в локалку, встречаться с родными на коротких свиданиях, заниматься в кружках или с волонтерами-опекунами, звонить по телефонам-автоматам, который стоят в каждом продоле (за звонки куда угодно платят сами заключенные), заниматься спортом и т.д. А могут находиться у себя: если не хотят ни с кем общаться – могут закрыть дверь и повесить ту самую табличку «Просьба не беспокоить». Собственно говоря, заключенные могут оставлять дверь открытой и уходя на работу или учёбу утром, но так поступают, как я сумел понять, только те, кто в этот день остаются за дневальных в здании, остальные навешивают свои замочки.

Снова и снова – Тегель – строгая тюрьма, и ночью, то есть от отбоя в 21:40 и до подъема в 6:00 заключенные обязаны находиться в своих камерах, двери которых должны быть заперты. Кроме того, сидельцы должны быть в камерах за закрытыми дверьми еще раз днем после обеда, где-то около 15:30 – проверка наличия на месте. В новых корпусах (а именно в них сидят по большим срокам) единых пролетов и галерей нет – обычные коридоры. Камеры в них побольше – 12 кв.м., но всё то же самое. В конце коридора всегда открытые чистые душевые – я уже говорил, что никаких ограничений на прием душа нет.

Условия одинаковые для всех, вне зависимости от тяжести совершенного преступления, статьи и срока. И режим одинаковый, тоже от срока и статьи не зависящий. Единственное, что может его устрожить (например, запретом на выход из камеры на работу или учебу – но не на прогулку! - на определенный (как я понял, не очень большой срок) – это неадекватное поведение и нарушение режима. Даже «пыжики» - отбывающие пожизненное заключение – проводят в отдельном продоле обычно только первые 5 лет, а потом переводятся в обычное отделение с равными с другими заключенными правами.

Относительно еды многого не скажу: не пробовал. Но то, что видел на тарелках (да-да, именно на тарелках, а не в мисках!), и выглядело и пахло более чем съедобным: при нас разносили картошку с мясом. Так, я бы сказал, хорошая порция в хорошей столовой. Во всяком случае, ничем не напоминавшее бутырскую кухню, которую мне довелось попробовать.

На одной из дверей в продоле – красный крест. Зная, сколь болезненен в российских что СИЗО, что тюрьмах вопрос с медициной, спрашиваем тут же: «А как и что должен и может сделать заключенный, если заболел?». Выясняется, что еще утром, после проверки и завтрака, до выхода на работу он может свободно зайти в эту самую дверь, где обязательно будет медсестра и попросить к нему зайти, после чего, если самочувствие плохое, может остаться в камере, и не идти на работу. Как только придет фельдшер (как я понял, часов в 9 утра), он к нему обязательно заглянет. А дальше – в зависимости от того, что случилось. Либо даст какие-то лекарства (а они – не поверите, но есть и, как я понял, далеко не одна и та же таблетка, одна половинка которой «от головы», а другая «от жопы» - и смотри, не перепутай!), либо, если болезнь серьезная, может направить его в тюремную больницу. То, что медперсонал реально среагирует, то, что до него не надо докрикиваться неделями – факт. Да и сама его численность в Тегеле – 42 человека, по одному медику на 20 заключенных(!) не оставляет в этом сомнений.

Наши провожатые – повторю: начальник тюрьмы г-н Мартин Раймер и пресс-атташе Рафаэл – знают, что мы в теме, что не с Луны свалились, но с видимым удовлетворением проговаривают для нас вслух: «Заключенные судом лишены свободы. Но не человеческих прав. И на здоровье и медицинскую помощь тоже. Тюрьма не должна быть источником болезней – из нее же выходят на волю. Лечить нужно – это и для людей, и для общества важно»… Сравнивать с тем, что у нас, бесполезно.

Лечение – серьезная статья расходов. Потому что, в отличие от воли, заключенные не платят с заработков за медицинскую страховку – вся медицина в тюрьме за счет бюджета. Вся, и медики в Тегеле, и тюремная больница в тюрьме Плётцензее, единая для всех тюрем земли Берлин. Больница немаленькая, со стационаром на 116 коек, с психиатрическим (на 36 коек) и общим (на 80 коек) отделениями, включая сюда и специальные палаты для пред-операционной и пост-операционной интенсивной терапии на 20 мест). Именно так – это настоящая больница, притом хорошо оборудованная. Часть персонала постоянная, часть врачей – приходящие по мере надобности, за их работу тоже платит бюджет. «Например, стоматологи приходящие. Но в больнице есть стоматологический кабинет, полностью оборудованный, с рентгеном и всем необходимым, не хуже, чем в стоматологических клиниках в городе. Так что лечат зубы у нас в больнице, а врачи с воли - поясняют нам, - Так лучше и выгоднее». Упоминание про выгоду неслучайно: тюремная медицина — штука очень затратная, и от того, сколь экономно она организована, зависит ее эффективность: сколь бы много не тратила страна на пенитенциарную систему, средства всё же не бесконечны.

В Эстонии, например, вообще отказались от тюремных больниц, оставив в тюрьмах только терапевтов, оказывающих только самую простую помощь и выписывающих направления в обычные городские больницы. Да, затраты на конвой и охрану (и очень немалые!), но эстонцы посчитали, что в тюрьмах им создавать настоящую медицину дороже. А значит, качество будет ниже. В Берлине, как я сказал, тюремная больница есть, но в большой степени как хорошо оборудованная площадка, база, в которой работают врачи из городских больниц.

Ровно до того уровня, пока оснащение больницы в Плётцензее позволяет обеспечить качественное лечение. А как только его не хватает, заключенных направляют в городские специализированные центры. В первом тексте я уже упоминал о страшном перерасходе бюджетных средств, случившемся в берлинской тюремной системе в этом году: двум заключенным потребовалось очень дорогое и длительное лечение в специальных условиях – одному в специальной барокамере (если я чего не путаю по медицинской безграмотности) из-за тяжелых и обширных ожогов вследствие пожара, устроенного в камере, а другому для операции по пересадке искусственного сердца (!). Оба лечения длительные, дорогостоящие, требующие дорогого и специального оборудования, и обе производились в гражданских, вольных городских больницах. «Это не только дорого, - поясняют нам, - но и очень муторно организационно: наши сотрудники круглосуточно находились посменно при них всё время лечения (конвой!), отвлекаясь от обычной деятельности, но надо – так надо!». Честно говоря, я не вполне понимаю куда и как могли сбежать больные из барокамеры с тяжелыми ожогами или сразу после пересадки сердца, и насколько им был нужен конвой, но, видимо, это немецкий ordnung – положено, значит будет. А перерасход бюджетных средств на лечение (напоминаю, всё оно за счет бюджета), как выяснилось, никого не волнует особо: не деньги – главный показатель работы, а сама по себе качественная медицинская помощь.

Ну и напоследок – о больном. О суицидах. Они есть. Что принципиально важно – их не скрывают, о них говорят и стараются их предотвращать. При поступлении в тюрьму все заключенные проходят тест на склонность к суициду («suicide screening»). С заключенными из группы риска работают психологи. И тем не менее самоубийства случаются. Вообще, в Германии уровень самоубийств невысок, по сравнению с большинством развитых стран – в 2012 г. 9,2 чел. на 100 000 жителей. В тюрьмах он, естественно, выше – все же в тюрьмы попадают, как понятно, не самые благополучные граждане, многие – с психологическими проблемами. За год около 100 заключенных по всей Германии сводят счеты с жизнью; в земле Берлин в 2012 г. таких было всего 2 человека (если пересчитать на виртуальные «100 000 заключенных» – такого количества просто нет! – то получится 48 чел., или в 5 раз выше, чем в целом по стране), но это был хороший год: два года спустя суицидов в берлинских тюрьмах было целых 7. Чем вызван такой скачок, при том, что статистика демонстрирует общую тенденцию к снижению уровня суицидов в берлинских тюрьмах – не знаю. Важнее то, что никто не скрывает эти цифры и не замазывает проблему – мною они взяты из того самого буклета, что был подарен в Тегеле, а не добыты каким-то левым путем.

Всё это рассказ о том, что тюрьма в Берлине устроена для того, чтобы вернуть совершивших преступление людей в нормальное общество нормальными людьми – они выйдут на свободу, отсидев свои срока и окажутся среди обычных граждан, в обществе, и общество хочет, чтобы они стали его нормальными членами, а не изгоями и не угрозой этому обществу. А для этого оно делает всё так, чтобы в тюрьме люди могли оставаться людьми, с человеческим достоинством и правами. Которые они, кстати, могут – и как выяснилось, вполне активно отстаивают! – в судах. Подавая иски против тюрьмы, кстати. «Ну, большая часть, как обычно, - это что их не так лечат, – смеется Рафаэл, пресс-атташе Тегеля, - Что делать – судимся!». Судя потому, насколько спокойно это произносится, это обычная, привычная, вовсе не какая-то чрезвычайная часть работы. И еще: уважение человеческого достоинства, его privacy в Тегеле (не сомневаюсь, что и в других тюрьмах тоже) настолько привычно и естественно, что никому в голову здесь не может прийти такой, казалось бы, простой расчёт, что уж пожизненно заключенные-то не вернутся в общество, и что нечего так печься об их правах! Неважно, вернутся или не вернутся – это люди, а не бесправные зека, люди с неотъемлемыми, данными Богом правами. Раз и навсегда.

Вот, в общем-то, почти всё о тюрьме в Берлине. Остается еще рассказать о самом спорном – о превентивном заключении. Но о нем – в заключительных заметках.

Единственная сомнительная мера – превентивное заключение

На последний пост о берлинской тюрьме я оставил самое сложное. То, относительно чего у меня нет однозначного мнения.

Последним в ряду современных вполне корпусов тюрьмы Тегель (все они западно-берлинской постройки 1980-х гг.) стоит корпус, настолько похожий на современную гостиницу так примерно 4 звезды, что глаза чуть ли не автоматически пытаются разглядеть стену периметра, отделяющую его от тюремной территории. Но нет, периметр озватывает и этот корпус, он внутри. Совсем современное здание (как потом выяснили – 2014 г. постройки) с огромными окнами без следов решеток, на выделенной аккуратной оградкой территории. «Это корпус превентивного заключения, - говорит начальник тюрьмы. – Что это такое? Это особенность немецкого законодательства, я вам о ней подробно расскажу».

Я архитектор по профессии и сразу же вижу, что помещения в этом корпусе большие: при стандартной для коридорной системы толщине здания, шаг поперечных перегородок очень большой – больше, чем в наших панельных домах, даже самых современных. А значит, и помещения внутри немаленькие. Так оно и оказывается: каждое помещение – это 20 кв.м плюс полный санузел с душем. Для кого и для чего – оно ведь внутри охраняемого периметра с колючкой-егозой и камерами наблюдения?

Как выясняется, в немецком законодательстве есть, действительно, особенность, применяемая к рецидивистам, то есть к тем, кто уже не первый (насколько я понял – далеко не первый) раз нарушают закон. Она позволяет суду помимо вынесения срока отбывания наказания в тюрьме (а он может быть сам по себе и не очень большим: например, за не первую уже кражу) вынести согласно Статье 66 Германского Уголовного кодекса (StGB) решение о дополнительном «превентивном заключении», посчитав, что осужденный «представляет опасность для общества». В этом случае заключенный, отбывший свой срок «до звонка», не выходит на свободу, а перемещается в этот самый корпус для отбытия «превентивного», по смыслу – предохраняющего общество – заключения. На неопределенный срок. Пока не будет сочтено, что риск рецидива, т.е. повторного совершения преступления, невелик. Насколько я сумел понять, закон о «превентивном заключении» проходил не гладко. Потребовалось решение Федерального Конституционного Суда от 4 мая 2011 г., который посчитал превентивное заключение непротиворечащим Основному Закону, но ввел очень жесткие правила его применения. Опять же насколько я понял, ЕСПЧ высказывал, мягко говоря, сомнения относительно законности такой меры и, как минимум, настаивал на том, чтобы условия ее применения были максимально щадящими. В итоге, 1 июня 2013 г. был принят Акт о превентивном заключении земли Берлин (Sicherungsverwahrungsvollzugsgesetz – именно так, я не издеваюсь ;)).

Дальше я, пожалуй, процитирую текст буклета о берлинских тюрьмах: «Подход к применению превентивного заключения в Берлине основывается на следующих принципах: 1. Режимные меры, исходящие из современных научных рекомендаций, максимально интенсивные, и максимально индивидуализированные для каждой личности; 2. Деятельность, мотивирующая к освобождению; 3. Адаптация дисциплинарных ограничений к условиям жизни на свободе в тех пределах, в которых они не вступают в противоречие с установленными мерами безопасности; 4. Организация системы заключения таким образом, чтобы она существенно отличалась от условий обычного тюремного заключения; 5. Сфокусированность на освобождении, достигаемая опытом регулярных выходов на свободу в сопровождении надзирающего сотрудника, самостоятельных дневных выходов на свободу без сопровождения, основанных на объективной, реалистичной оценке рисков, а также применением развивающих программ, подготавливающих человека к освобождению.

В этот корпус нас не пригласили. Думаю, всё из-за тех же соображений уважения приватности, о которых я уже говорил, только в этом случае, помноженным как минимум вдвое. Поэтому я могу опираться только на то, что нам рассказали и на материалы буклета. Каждый сиделец в нем имеет номер (камерой его назвать трудно) в 20 кв.м с полным санузлом, т.е. с личным душем. Всего таких «номеров» 60, из них на сегодня заняты 37 – похоже, что слова об исключительно жестких правилах применения такой меры – не пустой звук. Находящиеся в превентивном заключении гораздо свободнее обычных заключенных («срочников») в самостоятельном определении своего режима дня (насколько – не знаю), они могут свободно передвигаться по корпусу и локалке в течение всего дня, могут сами готовить себе еду (опять же не могу сказать, в общей ли кухне или в каждом номере есть нечто вроде кухни-ниши). Обязаны ли они работать – тоже не могу сказать.

Раз в год комиссия тюрьмы Тегель персонально по каждому решает, готов ли он к освобождению (то есть велик или нет риск рецидива); раз в два года проводится независимая психологическая комиссия.

Но в принципе, человек может сидеть в превентивном заключении бессрочно. И в этом проблема.

Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что перенести практику «превентивного заключения» в наши реалии – это будет катастрофа: лишний и очень мощный повод для издевательств над заключенными, коррупции, словом, всего букета прелестей нашей и без того безумной тюремной системы. Я вообще не уверен, что такое правильно. Я всё понимаю: общество хочет оградить себя от тех, кто имеет стойкую склонность к противозаконному поведению. Но человек отбыл наказание – не уверен, что превращать его в бессрочное или даже в заключение с неопределенным сроком общество имеет право. Я бы скорее согласился с существенным увеличением срока при рецидиве, но определенного конечного срока. Тем более, что такая опция как УДО – условно-досрочное освобождение – в немецких тюрьмах тоже есть. «Тоже» - даже не совсем точное определение: насколько я смог понять, работает эта опция не в пример лучше, чем у нас. А вот не ставить верхней планки заключению… Не знаю.

Всё, на чем этот институт может держаться – и на чем он, как очевидно, держится в Германии – это на безусловном авторитете тюремных властей и на столь же безусловном доверии к ним общества. Мы ходили по тюрьме Тегель целый день. Видели, как держатся сотрудники тюрьмы, как они общаются с заключенными и как заключенные общаются с ними – первое, что бросается в глаза – это спокойное достоинство всех сотрудников, что мы видели. Ничего даже отдаленно напоминающее ту смесь животного страха и опьяняющей безнаказанности, которая несмываемой печатью лежит на тюремщиках в России. Практически на всех, на приличных и на совсем оголтелых и отмороженных. Здесь сотрудники сами ощущают себя уважаемыми людьми, делающими уважаемую обществом работу. Не случайно в тюремной системе Берлина почти нет свободных вакансий. Это в посёлке при мордовской зоне некуда податься, кроме как в вертухаи – здесь огромный город. А вакансий в тюрьме почти нет. Хотя кастинг очень строгий. Уважаемая обществом профессия. Люди, которым общество доверяет.

Но даже с такими людьми, которым дано право решать, я не уверен, что превентивное заключение – правильный путь.

Может быть потому, что привык ждать «звонка». Как все в России. До-сиденты, сиденты и от-сиденты...»

0

3

Тюрьма Тегель Германия Берлин
Сбежавший из тюрьмы «Тегель» в Берлине сам вернулся обратно

МОСКВА, 7 янв — РИА Новости. Заключенный берлинской тюрьмы «Тегель», совершивший побег, добровольно вернулся в исправительное учреждение, заявил представитель ведомства Сената по вопросам юстиции Берлина Себастьян Брукс.

Ранее издание Bild со ссылкой на источники сообщило, что заключенный берлинской тюрьмы «Тегель» сбежал, продолжив череду побегов из исправительных учреждений немецкой столицы. Осужденный за убийство отбывал срок с правом покидать тюрьму на время рабочего дня. В первый же день, когда ему было дозволено отправиться на работу без сопровождения, заключенный позвонил в тюрьму и сообщил, что не собирается возвращаться.

«Заключенный вчера не вернулся из отгула — сегодня в 14.00 (16.00 мск) он добровольно пришел назад в тюрьму «Тегель», — сообщает Брукс в Twitter. По мнению чиновника, самовольная отлучка заключенного не является побегом.

На прошлой неделе из берлинской тюрьмы «Плетцензее» сбежали в несколько этапов пять заключенных, 2 января — еще двое. Один из беглецов затем добровольно сдался властям. Речь идет о тюрьме открытого типа с правом для заключенных покидать учреждение. По словам представителя тюрьмы, в настоящее время ведется проверка в связи со случившимися побегами.

Тюрьма Тегель Германия Берлин

0

4

Тюрьма Бохум Германия
Мастурбирующий в тюремной камере маньяк случайно убил себя

До того, как сесть на пожизненное, он успел убить пять женщин. Троих из них он перед этим изнасиловал. В тюремной камере маньяк не смог унять свои влечения, занимаясь изощрённой мастурбацией. Во время одной из них он, по случайности, убил сам себя. Обычной мастурбации «то правой, то левой, то обоими» Эгидиусу Шифферу, сидевшему в немецкой тюрьме, уже давно было недостаточно. Он продолжал свои сексуальные эксперименты, применяя для этого всё, что было ему доступно в камере. Немецкие тюрьмы, даже для тех, кто на пожизненном, отличаются странной беспечностью в их содержании. Эти люди способны на всё. Терять им нечего. Тем не менее, в комфортной камере 62-летнего маньяка находилась настольная лампа, подключённая к электрической розетке обычным проводом. Если бы в системе российской ФСИН узнали о подобном «передовом» опыте, у них бы волосы на голове зашевелились. В итоге, всё случилось именно так. Маньяк обратил внимание и на розетку, и на провод. Именно их он и решил применить для получения ещё большего полового кайфа. Недолго думая, Эгидиус достал кабель из настольной лампы. После этого он решил намотать его оголёнными концами на пенис и соски. Естественно, последовал удар током. Маньяк умер мгновенно. Это произошло в тюрьме, находящейся в немецком городе Бохум. Маньяк был найден при досмотре голым и мертвым на своей кровати. Провод всё ещё был подключён к розетке, и на труп продолжало поступать электричество.

Андрей Северный - Корреспондент РИА VistaNews
vistanews.ru/world/257574
Тюрьма Бохум Германия

0


Вы здесь » ФОРУМ ПРО АМНИСТИЮ, ТЮРЬМЫ, ЗОНЫ и ЗАКОНЫ » Тюрьмы Германии » СМИ о тюрмах Германии